К переосмыслению постсоветской политики: неопатримониальная интерпретация

Скачать:

158 Политическая концептология № 4, 2010г.



А.А. Фисун

Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина
(г. Харьков, Украина)
1. Постсоветские трансформации в контексте позднего
национально-государственного строительства
Осмысление сложной и противоречивой специфики процессов демократи­
зации на постсоветском пространстве уже сейчас выявило крайнее своеобразие
как форм самого демократического транзита, так и форм тех новых политиче­
ских режимов, которые утверждаются в новых независимых государствах быв­
шего СССР. Растущее разнообразие форм и моделей политических режимов
постсоветского типа, четко проявившееся к концу 2000­ых годов (ср., напри­
мер, политрежимы Путина, Медведева, Кучмы, Ющенко, Лукашенко, Каримо­
ва, Назарбаева, Алиева или Саакашвили) стимулировало пересмотр и уточне­
ние многих устоявшихся концептуальных схем и подходов к анализу постсо­
ветского развития.
Существенным сдерживающим фактором в концептуальном осмыслении
современных недемократических альтернатив – например тех, с которыми
столкнулись постсоветские общества, – является доминирующая тенденция их
исследования в рамках традиционной дихотомии «демократии и тоталитариз­
ма», «демократии и авторитаризма», приводящей исследователей к существен­
ным концептуальным натяжкам, а то и теоретическим оксюморонам, свиде­
тельствующим о том, данные конструкты не могут быть адекватным ключом к
их разгадке. Схоластический поиск борьбы демократических и антидемократи­
ческих начал, столкновения «хороших» и «плохих» политических сил, «демо­
кратов» и «недемократов» отнюдь не приближает нас к постижению того обще­
ства, в котором мы живем, как и не способствует пониманию реального смысла
политической борьбы, динамики элитного противостояния или тенденций по­
литико­режимного развития постсоветских обществ.
Данные обстоятельства резко повышают необходимость поиска иных, бо­
лее адекватных ракурсов анализа политического развития и демократизации,
К переосмыслению постсоветской политики...

159

связанных, в частности, с достижениями неовеберианской школы
политического анализа, которая достаточно успешно переосмыслила наследие
политических и социальных наук второй половины ХХ столетия. Одним из
путей заполнения теоретических лакун и разработки новых направлений
изучения демократизации может выступать дихотомия «демократии и
неопатримониализма» (открытого конкурентного доступа или частного
присвоения публично­политической сферы), которая всегда – в явном или
скрытом виде – являлась одной из основных проблемных тем как политической
теории, так и сравнительной политологии.
Гипноз хантингтоновской концепции глобальной «третьей волны» демо­
кратизации подталкивал большинство исследователей рассматривать постком­
мунистические транзиты в контексте демократических переходов в Латинской
Америке и Южной Европе. Однако лишь только в случае немногих государств
Центральной и Восточной Европы (Польша, Чехия, Венгрия, Прибалтика) мы
видим похожее воспроизводство исходного паттерна и устойчивую консолида­
цию демократии, в других же (преимущественно постсоветских государствах)
мы, наоборот, наблюдаем консолидацию полудемократических или псевдоде­
мократических режимов. Что же определяет фундаментальное расхождение со­
циально­политических траекторий, с одной стороны, Центральной и Восточной
Европы, а, с другой, большей части постсоветских государств?
Для осмысления данных различий и поиска адекватной теоретической рам­
ки анализа очень многое может сделать теория исторического институциона­
лизма, которая фокусирует внимание на исторических последовательностях
изменений, принципиальных исторических «развилках» траекторий социально­
политического развития, факторах, которые влияют на этот выбор1
. Дело в том,
что та или иная траектория становления национальных государств, последова­
тельность процессов бюрократизации, демократизации, индустриализации в
значительной степени предопределяет формирование той или иной конкретно­
исторической модели взаимоотношений гражданского общества и государства.
Здесь можно выделить общества, в которых рациональная бюрократизация
предшествовала процессам демократизации, и общества, в которых бюрократи­
зация и рационализация осуществляется после процесса демократизации. В
первом случае возникает стабильная партийно­парламентская система, в кото­
рой партии выступают формальными каналами артикуляции интересов гра­
ждан, во втором случае вместо партий возникают политические институты ско­
рее неформального типа, основывающиеся на патронаже и клиентарном «обме­
не лояльностью и расположением».

1
Холл П., Тейлор Р. Политическая наука и три новых институционализма // ОЙКУМЕНА. Альманах сравни­
тельных исследований политических институтов, социально­экономических систем и цивилизаций. Харьков:
Константа, 2006. Вып. 4: 48­76.; Телен К. Исторический институционализм в сравнительной политологии //
ОЙКУМЕНА. Альманах сравнительных исследований политических институтов, социально­экономических си­
стем и цивилизаций. Харьков: Константа, 2006. Вып. 4: 77­118.160 Фисун А.А.

В большинстве постсоветских государств демократизация предшествовала
весьма сложным и драматичным процессам рационально­бюрократической мо­
дернизации государства и национальной консолидации и здесь получают разви­
тие политические режимы несколько иного типа. Например, для постсоветского
развития оказалась неревалентной модель демократического пакта элит, кото­
рая, в той или иной форме, но все же состоялась в странах Центральной Вос­
точной Европы. Пактирование постсоветских элит в той или иной форме дей­
ствительно происходило, но вместо рождения демократии эти пакты скорее
стабилизировали и консолидировали различные варианты недемократических
или полудемократических режимов. Почему?
Наша гипотеза заключается в том, что в условиях инверсионного развития
постсоветские пакты совершались вокруг другой «повестки дня», а именно не­
формального соглашения по «захвату государства» и монопольной апроприа­
ции публичных политико­экономических функций. Постсоветские межэлитные
консолидации можно рассматривать как определенные картельные соглашения
по ограничению конкуренции и выдавливанию «посторонних» от участия в экс­
плуатации публичных государственных ресурсов. Данная инверсионная логика
развития, по нашему мнению, и определяет фундаментальное различие, как по­
литических траекторий, так и конечных результатов демократического транзита
в Латинской Америке, Южной и Центральной Европе, с одной стороны, и пост­
советских трансформаций, с другой стороны.

Таким образом, провалы и реверсивные волны демократизации имеют
принципиально различные последствия в системах, которые обладают опытом
национально­государственного строительства, и тех, которые не обладают им,
т.е., там где есть определенный уровень рационально­бюрократической транс­
формации, и там, где его нет. В первом случае – наличия относительно сильной
структуры модерного государства – возникают, как правило, консервативные
авторитарные режимы (Южная Европа, Латинская Америка, «восточно­азиат­
ские» тигры), ориентированные на нормы бюрократической рациональности и
экономического роста, во втором случае – «слабого государства» и неразвито­
сти рационально­бюрократических механизмов – появляются неопатримони­
альные режимы (Азия и Африка), ориентированные на цели форсированной на­
ционально­государственной консолидации и извлечения ренты. В этом контек­
сте ключевые особенности политического развития и режимной динамики
постсоветских государств могут быть осмыслены с помощью понятия неопа­
тримониализма.

2
Гельман В.Я. “Постсоветские политические трансформации: (Наброски к теории),” Полис, 2001, № 1: 15–
29; McFaul M. “The Fourth Wave of Democracy and Dictatorship: Noncooperative Transitions in the Postcommunist
World,” World Politics, Vol. 54, No. 2 (2002): 212–244.
3
Kuzio T. “Transition in Post­Communist States: Triple or Quadruple?” Politics, Vol. 21, No. 3 (2001): 168–177;
Bunce V. “Rethinking Recent Democratization: Lessons from the Postcommunist Experience,” World Politics, Vol. 55,
No. 2 (2003): 167–192.
4
Фисун А.А. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации. Харьков: Константа, 2006.К переосмыслению постсоветской политики... 161
Впервые комплексное раскрытие понятия патримониализма в широкой
сравнительно­исторической перспективе было осуществлено Максом Вебером
в работе «Хозяйство и общество», где он подробно анализирует различные ва­
рианты патримониализма и противопоставляет его чистый тип, с одной сторо­
ны, феодализму, а с другой ? бюрократическому (рационально­легальному)
правлению. По определению М. Вебера, «в своем чистом типе патримониаль­
ное господство, особенно в сословной форме, рассматривает все управленче­
ские полномочия, с соответствующими экономическими правами, в качестве
частным образом апроприированных экономических возможностей».

По мысли Вебера, специфической особенностью патримониализма является, прежде
всего, апроприация (присвоение) сферы управления официальными носителями
политической власти, а также нерасчлененность публично­политической и
частной, приватной сферы социума, в результате чего государство управляется
как частное владение («вотчина») правящих групп, которые приватизируют
различные общественные функции и государственные институты. В своей пер­
воначальной форме патримониализм развивается из управления хозяйством
правителя/вождя, точнее, из выделения слуг/клиентов от домашнего хозяйства
господина и предоставления им земельных владений, пожалований, возможно­
стей сбора податей и т.д. Аппарат управления, подчиненный непосредственно
господину (властителю), состоит из членов его семьи, его родственников, лич­
ных друзей и верных вассалов.
Особое значение при этом Вебер придает частному присвоению судебно­
юридических и военных функций государства, которое часто «становится право­
вой основой для сословно привилегированного положения присвоивших лиц, в
противоположность присвоению чисто экономических возможностей в виде до­
мениальных, налоговых и любых других побочных источников доходов»7

В своем письме Г. фон Белову от 21 июня 1914 г. Вебер подчеркивает, что он ис­
пользует понятие патримониализма именно для обозначения определенных ти­
пов политического господства, подразумевающих присвоение публичной вла­
сти и связанных с нею юридических и военно­силовых полномочий: «термино­
логически, я должен ограничить понятие патримониализма лишь определенны­
ми типами политического господства; ... при этом я подчеркиваю принципиаль­
ное отличие домашней, персональной или вотчинной власти, с одной стороны,
и политического господства (Herrschaft) с другой, при этом последнее не яв­
ляется выражением ни одного из них, но скорее предполагает юридическую и
военную власть»8
.
По мнению М. Вебера, насколько силовые, фискальные и судебные функ­
5
Weber M. Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology. Berkeley: University of California Press,
1978. P.: 226­241, 1010­1110.
6
Ibid. P. 236.
7
Ibid. P. 237.
8
Roth G. “Introduction,” in Weber M. Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology. Berkeley: Uni­
versity of California Press, 1978. P. xcv.162 Фисун А.А.
ции рассматривались в качестве частных полномочий, настолько везде терми­
нологически верно говорить и о «патримониальном» господстве. «Патримони­
альным институтам, – отмечает М. Вебер, – прежде всего, недостает бюрокра­
тического разделения сферы „официального“ и сферы „приватного“.
Политическое управление рассматривается правителем в качестве исключи­
тельно персонального предприятия, а политические полномочия существуют
как часть его личной собственности, которая может приносить доход в виде на­
логов и дани»9
. Хотя степень патримониализации в различных типах обществ и
систем может варьироваться, в любом случае, пишет М. Вебер, «для нашей тер­
минологии факт принципиальной трактовки властных полномочий и связанных
с ними любого рода возможностей как определенной разновидности частных
прав должен быть основополагающим»10
.
Вебер так характеризует процесс патримониализации, степень проникно­
вения которой в ткань рационально­легальных отношений в различных обще­
ствах может быть весьма различной: «Получивший должность человек, как пра­
вило, обретал вместе с ней и право на нее. Он владеет средствами управления
подобно тому, как ремесленник владеет средствами производства. Из своих до­
ходов он оплачивает издержки управления или отдает господину только часть
доходов, оставляя остальное себе. В ряде пограничных случаев должность мо­
жет быть наследственной или отчуждаемой, подобно любой другой собствен­
ности»11
.
Осмысливая фиаско проекта модернизации в различных странах Третьего
мира, многие западные исследователи (Г. Рот, Ш. Эйзенштадт, Ж.­Ф. Медар и
др.) выдвинули идею о том, что в ходе взаимодействия традиционного истори­
ческого наследия и современности возникают политические системы нового,
неопатримониального типа, которые не являются переходными или промежу­
точными образованиями, а напротив, конечным результатом трансформаци­
онного процесса.
Впервые тезис о новых современных формах патримониального
господства был выдвинут в выступлении Гюнтера Рота на VI Всемирном
социологическом конгрессе в 1966 году. По его мнению, вполне очевидно, что
в новых постколониальных государствах отсутствуют весьма важные легально­
рациональные элементы современного государства и вместо этого, даже после
исчезновения традиционалистских форм легитимности, продолжается вос­
производство некоторых прежних базовых форм административной практики.
Вместо не очень плодотворного (по крайней мере, для большинства случаев)
противопоставления бюрократии и харизмы Рот предлагает воспользоваться
возможностями веберовской концепции патримониализма, которая сохраняет
9
Weber M. Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology. Berkeley: University of California Press,
1978. P. 1028­1029.
10
Ibid. P. 237.
11
Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий. Попытка сравнительного исследования в области социо­
логии религии. Введение в: М. Вебер. Избранное. Образ общества. М.: Юрист, 1994. С. 70.К переосмыслению постсоветской политики... 163
свой эвристический потенциал и для условий посттрадиционного общества. По
его мнению, следует различать две формы патримониализма: во­первых,
традиционные патримониальные режимы, которые базируются на
традиционной легитимности и наследственной власти; во­вторых, современные
формы патримониализма, предполагающие «персональное правление на основе
лояльности, которая не требует веры в уникальные личные качества правителя,
а внутренне связана с материальными стимулами и вознаграждениями». Если
традиционный патримониализм все в большей степени становится
«вымирающим» режимным видом, то институциональная матрица
постколониальных государств способствует «детрадиционализации»
персонального правления, которое гораздо чаще приобретает вид именно не
харизматического, а патримониального господства, завязанного на
материальные интересы. Патримониальные режимы отличаются «от
харизматического правления тем, что патримониальному правителю не
требуется ни личная харизматическая привлекательность, ни выдвижение
высоких целей; они отличаются от легально­рациональных бюрократий тем,
что занятие позиций в госаппарате осуществляется вне принципов
конституционно регулируемого законодательства или карьерного продвижения
в соответствии с подготовкой и эффективностью».

Кроме того, Рот специально указывает на то, что персональную власть па­
тримониального типа не следует отождествлять или смешивать с авторитариз­
мом, хотя многие авторитарные режимы имеют множество черт как современ­
ного, так и традиционного патримониализма, и эти черты, более того, могут
быть более важными, чем имеющиеся у них элементы харизмы или легально­
рациональных бюрократических практик. «Однако типологически, – отмечает
Г. Рот, – отождествление „патримониального“ и „авторитарного“ является не­
правильным. Последнее понятие может быть полезным для установления
континуума от плюралистической демократии до тоталитаризма; первая же ка­
тегория относится прежде всего к типологии убеждений и организационных
практик, которые могут быть найдены в любой точке данного континуума»,
т.е. могут наблюдаться в различных формах современного государства и быть
вполне совместимыми с определенными формами как капитализма, так и
социализма.

Следующий шаг в развитии данной концепции был осуществлен Ш. Эй­
зенштадтом, который в целом ряде своих работ развивает комплексную теорию
неопатримониализма. Традиционный патримониализм, по его мнению, был
присущ различным древним и средневековым обществам. Продуктом модерни­
зации современных развивающихся обществ является возникновение принци­
пиально новых неопатримониальных структур современного типа, для которых
12
Roth G. “Personal Rulership, Patrimonialism, and Empire Building in the New States,” World Politics, Vol. 20,
No.2 (1968), P. 196.
13
Ibid., P. 196.
14
Ibid., P. 197.164 Фисун А.А.

характерен симбиоз некоторых элементов традиционализма и современного
государства. Возникновение неопатримониализма обусловлено тем, что
становление политических институтов современного государства во многих
развивающихся обществах Азии, Африки и Латинской Америки происходит в
рамках специфического режимного «синтеза» традиционного и современного.
Этот синтез отнюдь не является неким «переходным» состоянием, а наоборот,
обладает существенной устойчивостью и собственной логикой развития,
приводящей к модификации и изменению «смысла» функционирования
формальных политических институтов современного типа – парламента,
партий, бюрократической и судебно­юридической сферы. По Эйзенштадту,
возникновение неопатримониальных режимов в значительной степени
объясняется провалами политики модернизации и строительства современного
государства.

«Использование понятия „патримониальный“ для описания этих различ­
ных режимов вытекает, – пишет Эйзенштадт, – из реакции на неадекватность
центральных предположений базовых исследований по теории модернизации,
также как и таких более поздних концептов, как „провал модернизации“, „поли­
тический упадок“ или „переходное“ общество. Это понятие подчеркивает
неадекватность этих предположений, указывая, во­первых, что многие эти об­
щества и страны отнюдь не движутся по направлению к современным нацио­
нальным государствам или обществам революционного типа; во­вторых, что
эти режимы не обязательно представляют собой некую „транзитивную“, „пере­
ходную“, промежуточную фазу на заданном пути к единому варианту совре­
менности; в­третьих, что в их развитии, напротив, присутствует некая своя ло­
гика; и наконец, в­пятых, что, по крайней мере, часть этой логики или паттерна
изменений может вытекать из некоторых аспектов исторической традиции этих
обществ и может быть объяснена именно в ее рамках».
В отличие от Г. Рота, Эйзенштадт связывает патримониализм не только и
не столько с персональным правлением и различными формами личной власти,
сколько, и прежде всего, с доминирующим паттерном взаимоотношений между
властным центром и периферией системы, т.е. с определенной структурой взаи­
моотношений в рамках всей социальной системы и способами ее воспроиз­
водства. Как пишет Эйзенштадт, «наиболее существенные особенности неопа­
тримониальных обществ имели основанием структуру центров и отношения
между центром и периферией. В большинстве случаев центр в возрастающей
степени монополизировал власть и политические ресурсы; крупным группам
населения оставалось немного возможностей для самостоятельного доступа к
таким ресурсам и позициям контроля над последними».
Новизна подхода Эйзенштадта заключалось в том, что он не только
констатировал пределы модернизации постколониальных обществ, но и убеди­

Eisenstadt S. N.. Traditional Patrimonialism and Modern Neopatrimonialism. London: Sage, 1973. P. 5.
16
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М. Аспект–
пресс, 1999. С. 327.К переосмыслению постсоветской политики...

тельно продемонстрировал, какие именно социально­политические системы
возникают в результате модернизации, и в какой степени результат расходится
с первоначальными оптимистическими ожиданиями. Как пишет Ш. Эйзен­
штадт, для неопатримониализма характерна «кристаллизация нескольких поли­
тических синдромов: монополизация центральной власти и политических ре­
сурсов со стороны центра; минимизация независимого доступа более широких
групп к таким ресурсам и позициям контроля за ними; и в то же время, мини­
мальная степень создания центром или обществом новых, более дифференци­
рованных типов социальной организации и институтов». Можно выделить три
основных принципа функционирования неопатримониальных систем:
1) политический центр отделен и независим от периферии, он концентри­
рует политические, экономические и символические ресурсы власти, одновре­
менно закрывая доступ всем остальным группам и слоям общества к этим ре­
сурсам и позициям контроля за ними;
2) государство управляется как частное владение (патримониум) правящих
групп – носителей государственной власти, которые приватизируют различные
общественные функции и институты, делая их источником собственных част­
ных доходов;
3) этнические, клановые, региональные и семейно­родственные связи не
исчезают, а воспроизводятся в современных политических и экономических от­
ношениях, определяя способы и принципы их функционирования.
Важные уточнения в развитие концепции неопатримониализма были вне­
сены французским ученым Ж.­Ф. Медаром, который рассматривал неопатримо­
ниализм в качестве самостоятельного политического типа, отдельного как от
современных, так и традиционных политических форм, однако имеющего чер­
ты и той, и другой. Ключевым фактором возникновения неопатримониальных
структур является превращение «недоразвитого государства» (underdeveloped
state) в постоянное условие, а не переходную стадию политического развития.
«Есть все больше оснований рассматривать эти государства не как переходные
или развивающиеся, а таковыми, каковыми они являются на самом деле: недо­
развитыми государствами»19
. Главной задачей правителей в такого рода государствах является не «развитие»,
а поддержание порядка и собственное политическое выживание, которое обеспечивается
с помощью инструментов патримониальной политики, сущность которой выражается веберовской
фразой о том, что властные полномочия и вытекающие экономические права
рассматриваются в качестве частным образом присвоенных экономических
возможностей. Центральной характеристикой неопатримониализма для
Медара является приватизация публично­политической сферы, что определяет

17
Eisenstadt S. N.. Traditional Patrimonialism and Modern Neopatrimonialism. London: Sage, 1973. P. 18.
18
Medard J.­F. “The Underdeveloped State in Tropical Africa: Political Clientelism or Neo­Patrimonialism,” in
Clapham C. (ed.). Private Patronage and Public Power. New York: St. Martin's Press, 1982. P. 162.
19
Ibid. P. 163.
20
Ibid. P. 236.166 Фисун А.А.

превращение политики в разновидность бизнеса, ибо именно политические
ресурсы открывают доступ к ресурсам экономическим: «не богатство является
источником политической власти, а наоборот, политическая власть является
источником богатства», хотя данные практики могут быть прослежены
практически везде, но именно в рамках недоразвитости государства они
коренным образом видоизменяют саму систему.
После пионерных работ Г. Рота, Ш. Эйзенштадта и Ж.­Ф. Медара концеп­
ция неопатримониализма получила широкое развитие в работах многих иссле­
дователей, занимающихся проблемами политического развития Африки, Азии
и Латинской Америки. Кроме неопатримониализма, все большее вни­
мание ученых в последнее время привлекает веберовское понятие султанизма,
особенно в контексте анализа персоналистических диктатур и различных режи­
мов личной власти. Вебер рассматривает султанизм как крайнюю форму па­
тримониализма, которая основывается на «свободном от традиционных ограни­
чений произволе» правителя. В этой форме патримониализма «экстремально
расширяется сфера проявления открытого произвола и милости» со стороны
правителя, а в своем действии «чистый султанизм опирается прежде всего на
возможности фискального произвола».

Важный вывод анализа Рота, Эйзенштадта и Медара состоит в том, что
неопатримониализм возникает в процессе политической модернизации постко­
лониальных обществ в качестве следствия провала политики современного на­
ционально­государственного строительства, выражающегося прежде всего в
невозможности реальной интеграции и функционирования политии на основе
21
Ibid. P. 181­182, 185.
22
Sandbrook R. “Patrons, Clients, and Factions: New Dimensions of Conflict Analysis in Africa,” Canadian Journ­
al of Political Science, Vol. 5, No. 1 (1972): 104–119; Willame J.–C. Patrimonialism and Political Change in the
Congo. Stanford: Stanford University Press, 1972; Le Vine V. T. “African Patrimonial Regimes in Comparative Per ­
spective,” Journal of Modern African Studies, Vol. 18, No. 4 (1980): 657–673; Callaghy T. M. The State–Society
Struggle. Zaire in Comparative Perspective. New York: Columbia University Press, 1984; Joseph R. A. Democracy
and Prebendal Politics in Nigeria: The Rise and Fall of the Second Republic. Cambridge: Cambridge University Press,
1987; Rothchild D., Chazan N. The Precarious Balance. State and Society in Africa. Boulder: Westview Press, 1988;
Bratton M. and N. van de Walle. “Neopatrimonial Regimes and Political Transitions in Africa,” World Politics, Vol. 46,
No. 4 (1994): 453­489; Bratton M., and N. van de Walle. Democratic Experiments in Africa: Regime Transitions in a
Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1997; Lindberg S. I. “Forms of States, Governance,
and Regimes: Reconceptualizing the Prospects for Democratic Consolidation in Africa,” International Political Science
Review, Vol. 22, No. 2 (2001): 173–199.
23
Crouch H. “Patrimonialism and Military Rule in Indonesia,” World Politics, Vol. 31, No. 4. (1979): 571–587;
Hutchcroft P. D. “Oligarchs and Cronies in the Philippine State: The Politics of Patrimonial Plunder,” World Politics,
Vol. 43, No. 3 (1991): 414–450.
24
Roett R. Brazil: Politics in a Patrimonial Society. New York: Praeger, 1984; Uricoechea F. The Patrimonial
Foundations of the Brazilian Bureaucratic State. Berkeley : University of California Press, 1980; Zabludovsky G. “The
Reception and Utility of Max Weber's Concept of Patrimonialism in Latin America,” International Sociology, Vol. 4,
No. 1(1989): 51–66; Remmer K. L. “Neopatrimonialism: The Politics of Military Rule in Chile, 1973–1987,” Compar­
ative Politics. Vol. 21, No. 2 (1989): 149–170; Hartlyn J. “Crisis–Ridden Elections (Again) in the Dominican Republic:
Neopatrimonialism, Presidentialism, and Weak Electoral Oversight,” Journal of Interamerican and World Affairs, Vol.
34, No. 4 (1994): 91–144.
25
Chehabi H.E. and J. Linz. (eds.). Sultanistic Regimes. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.
26
Weber M. Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology. Berkeley: University of California Press,
1978. P. 231­232, 240.

формально установленных рационально­бюрократических механизмов. Меха­
низмы демократизации становятся «спусковым крючком» проникновения и
перестройки политико­административной системы на основе классической па­
тримониальной политики патронажа и клиентарного обмена ресурсов между
центром и периферией; при этом патримониальные связи фактически утрачива­
ют свои традиционалистские черты и приобретают в первую очередь матери­
ально выраженный характер посттрадиционного характера. Как отмечает Ме­
дар, неопатримониализм является продуктом противоречивой комбинации бю­
рократических и патримониальных норм, при которой функционирование пуб­
лично­властной сферы (как некого фасада недоразвитого государства) осуще­
ствляется по логике патримониальных отношений, а ее легитимация и формаль­
ный порядок формирования – по логике отношений рационально­легальных27
.
Данный аспект неопатримониальных режимов удачно подчеркнут К. Клэпх­
эмом: «неопатримониализм – это форма организации, в которой отношения па­
тримониального типа пропитывает политико­административную систему, кото­
рая формально строится на рационально­легальных отношениях. Официальные
лица занимают позиции в бюрократических организациях, имея формально
установленные полномочия, однако осуществление этих полномочий происхо­
дит, насколько это возможно, не в виде государственной службы, а скорее как
реализация частной собственности. Общие взаимоотношения строятся при этом
по патримониальной модели господина и вассала, а не по рационально­легаль­
ным отношениям между начальником и подчиненным, поведение же при этом
скорее ориентировано на демонстрацию персонального статуса чиновника, а не
выполнение общественных функций».
Развернутую характеристику неопатримониализма как гибридной полити­
ческой системы, «в которой обычаи и образцы патримониализма сосуществуют
и покрывают рационально­легальные институты» дают М. Браттон и Н. ван де
Валле в монографии «Демократические эксперименты в Африке: режимные
переходы в сравнительной перспективе». По их мнению, «как и в классиче­
ском патримониализме, право на управление в неопатримониальных режимах
приписывается скорее личности, а не должности, несмотря на существование
формально принятой конституции. Конкретный индивид („сильная личность“,
„большой человек“, вождь), часто пожизненный президент, господствует над
государственным аппаратом и стоит над его законами. Отношения лояльности
и зависимости пронизывают формальную политико­административную
систему, и занятие бюрократических позиций происходит скорее не для
выполнения общественных функций, как это внешне подается, а скорее для
приумножения личного состояния и повышения собственного статуса. Хотя
27
Medard J.­F. “The Underdeveloped State in Tropical Africa: Political Clientelism or Neo­Patrimonialism,” in
Clapham C. (ed.). Private Patronage and Public Power. New York: St. Martin's Press, 1982. P. 180.
28
Clapham С. Third World Politics. Madison: University of Wisconsin Press, 1985. P. 48.
29
Bratton M., and N. van de Walle. Democratic Experiments in Africa: Regime Transitions in a Comparative Per­
spective. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.168 Фисун А.А.
государственные функционеры получают официальное жалованье, они также
обладают возможностью извлечения незаконных доходов, пребенд, и
элементарной коррупции, которые все вместе иногда и образуют подлинное
предназначение данной должности. Глава государства и его ближайшее
окружение снижают функциональную эффективность номинально модерного
госаппарата через использование патронажа и клиентелистских практик для
поддержания политического порядка. Более того, параллельные и
неофициальные структуры могут обладать гораздо большей властью и
полномочиями, чем формальные органы управления. Если подытожить
вышесказанное, что характерной чертой неопатримониализма является
инкорпорация патримониальной логики в работу формальных институтов».
Именно теория неопатримониализма позволяет наиболее точно схватить
сущность постсоветского развития и интегрировать в рамках единого подхода
весь комплекс черт и особенностей, составляющих его историческую специфи­
ку. Основными характеристиками неопатримониальной модели в постсовет­
ских условиях являются:
1) формирование класса рентоориентированных (rent­seeking) политиче­
ских предпринимателей и/или неопатримониальной бюрократии, которые для
достижения своих экономических целей используют политические возможно­
сти слияния власти и собственности,
2) частное – в той или иной степени – использование государственно­адми­
нистративных ресурсов, в первую очередь силовой и фискальной функции го­
сударства, которые используются, прежде всего, для подавления политического
сопротивления и устранения экономических конкурентов,
3) решающая роль клиентарно­патронажных отношений и связей в струк­
турировании политико­экономического процесса, а также пространства реаль­
ной политической борьбы.
В политологии под политическими предпринимателями понимаются люди,
которые инвестируют в политику различного рода ресурсы в надежде на воз­
вращение их в будущем в виде благоприятной для них государственной поли­
тики. В современной политэкономической литературе rent­seeking в широком
смысле определяется как борьба за политически обусловленное предоставление
благ и привилегий. В более узком смысле означает «стремление к прямой не­
производственной прибыли», т.е. присвоение не реального, а политически
произведенного излишка в форме ренты. В значительной степени rent­seeking
является одним из элементов веберовского политического капитализма и вы­
ступает следствием патримониализации государственной public policy. В нашем
контексте указание на rent­seeking не только специфицирует особый неопатри­
мониальный характер данного способа накопления капитала, но и позволяет
уточнить саму сущность понятия неопатримониализма. С точки зрения данной
перспективы неопатримониализм можно определить в качестве особой систем­
30
Ibid. P. 62.К переосмыслению постсоветской политики... 169
ной формы производства и присвоения политической ренты на основе монопо­
лизации властно­административных (силовых и фискальных) ресурсов государ­
ства различными группами политических предпринимателей и/или бюрократии
В своем анализе различных форм патримониализма Вебер специально ука­
зывает и на такие его формы, которые могут существовать в рамках достаточно
модернизированных социальных и политических институтов: например, «на
основе монополизации отчасти наиболее прибыльных форм деятельности, отча­
сти – взимания пошлин и сборов, отчасти – налогообложения. В этом случае
рыночная конъюнктура, в зависимости от вида монополии, определяется в
большей или меньшей степени иррационально, а основные возможности по из­
влечению прибыли концентрируются в руках господина и его управленческого
аппарата. Капитализм в своем развитии либо (1) прямо тормозится при непо­
средственном захвате управления прибыльными отраслями самими правящими
группами, или же (2) тяготеет к области политически ориентированного капи­
тализма в том случае, когда права на откуп налогов, чиновничьи должности, ар­
мейские поставки и правительственные подряды определяются толщиной ко­
шелька»31
.
Таким образом, в конечном счете, концепция постсоветского неопатримо­
ниализма вполне укладывается в веберовское указание на то, что патримониа­
лизм вполне совместим и, более того, стимулирует развитие некоторых ограни­
ченных разновидностей капитализма: «при господстве типичной патримониаль­
ной власти может возникнуть только (а) торговый капитализм, (b) капитализм,
выросший на откупе налогов и должностей, (с) госпоставках и военных подря­
дах, (d) при определенных обстоятельствах, плантационный и колониальный
капитализм. Все эти капиталистические формы внутренне присущи
патримониализму и часто достигают самого пышного расцвета. Прежде всего,
потому, что им отнюдь не мешает нерациональность отправления правосудия,
управления и налогообложения. Напротив, данные обстоятельства являются не­
преодолимым препятствием только для ориентированных на частных потреби­
телей предпринимателей с устойчивым постоянным капиталом и рациональной
организацией свободного труда, которым крайне необходима возможность рас­
чета изменчивой рыночной конъюнктуры»32
.
Постсоветский вариант неопатримониальных структур отличается фор­
мальной инсталляцией институтов современного государства (парламента и
многопартийности, электоральных механизмов и современной конституции),
которые, выполняя роль легитимного фасада системы, в целом внутренне
подчинены "патримониальной логике" своего функционирования. Ключевую
роль в функционировании постсоветских неопатримониальных систем играют
не рационально­легальные отношения в рамках официальных систем
взаимодействия, а клиентарно­патронажные связи, которые регулируют
31
Вебер М. “Традиционное господство,” Прогнозис, 2007, №2 (10). С. 162.
32
Там же. С. 164.170 Фисун А.А.
доступ неопатримониальных игроков к различного рода ресурсам на основе
отношений личной зависимости, вырастающей из асимметричной конвертации
и обмена капиталов. Соответственно, формирование экономического капитала
происходит не через присвоение средств производства, а, прежде всего, через
присвоение административных средств управления.
2. Постсоветский политический процесс:
акторы, логика, режимная типология
Несмотря на все многообразие социально­экономических и государствен­
но­правовых форм, политических и идеологических ориентации, политический
процесс в постсоветских неопатримониальных системах обладает рядом общих
и при этом коренных определяющих черт.
Ведущее место в системе неопатримониальной власти занимают предста­
вители неопатримониальной бюрократии, которая в значительной степени сов­
мещает функциональные роли административных, политических и экономиче­
ских элит. В этом смысле неопатримониальная бюрократия в такого рода систе­
мах выступает основным агентом политического и экономического процесса.
Основанием для этого является функциональная независимость неопатримони­
альной бюрократии от общества. В качестве ведущей политико­экономической
силы и реальной «партии власти» неопатримониальная бюрократия структури­
руется на основе региональных, отраслевых, клановых и семейно­родственных
связей и представляет собой сложную пирамиду разнообразных патронатов, со­
единяемых через механизм клиентарных отношений вертикалью президентской
власти (иногда в той или иной комбинации она может институциализироваться
и в виде формальной «партии власти»).
Внутри неопатримониальной бюрократии центральные, стержневые пози­
ции принадлежат президентской вертикали, а именно клиентарно­патронажной
сети (КПС), которая образуется вокруг фигуры главы государства; на ее вер­
хушке находятся лично преданные ему люди, которые занимают ключевые по­
зиции в государственном и партийном аппаратах, курируют силовые министер­
ства и основные отрасли экономики. Основной структурообразующий элемент
КПС – система личных связей, замкнутая на президента, и базирующаяся, в
первую очередь, на региональной, семейно­родственной или этнической общ­
ности, а также на общности текущих политических и деловых интересов. Имен­
но этому неформальному институту и принадлежит направляющая, организую­
щая и мобилизующая роль как в реальной или формальной «партии власти»,
так и в политическом развитии общества в целом, что отодвигает на второй
план проблему верховенства в таком обществе какой­либо партии или
государства.
Политические системы постсоветского типа воспроизводят логику неопа­
тримониального политического процесса: это не борьба партийно­политиче­К переосмыслению постсоветской политики... 171
ских альтернатив в рамках парламентского соперничества, а борьба различных
фракций политических предпринимателей и/или неопатримониальной бюро­
кратии за монополизацию тех или иных сегментов клиентарно­патронажных
сетей, их изменение и перераспределение. Политическая борьба, как и полити­
ка государства, как правило, сосредотачивались в конкуренции за доступ к ре­
сурсам, властным позициям и должностям, чем на поддержке новых типов эко­
номической деятельности и новых форм статусных и классовых отношений33
. В
общем, неопатримониальная система свела к минимуму самостоятельный до­
ступ автономных общественных групп к центру и позициям контроля над рас­
пределением ресурсов, стимулируя рентоориентированных предпринимателей
к вхождению в системы перераспределения ресурсов в рамках клиентарно­па­
тронажных сетей. В результате, зависимость различных общественных групп от
патримониального центра возрастала, а их автономность сводилась к миниму­
му.
Правящие неопатримониальные группы попытались «контролировать и ре­
гулировать политический процесс таким образом, чтобы он не угрожал их мо­
нополии на политическую власть в центре и не создавал возможностей для по­
лучения различными группами независимого доступа к источникам власти в
масштабе всего общества»34
. Взаимосвязь неопатримониального центра и раз­
личных политико­экономических элит осуществлялась не через демократиче­
ские механизмы выборов и политического участия, а через вхождения в клиен­
тарно­патронажные сети, различные корпоративные образования или формаль­
ную «партию власти». Возникшие в результате реформ рентоориентированные
предприниматели, как правило, не стремились к автономной политической дея­
тельности вне существующей КПС, очень редко поддерживали альтернативные
политические силы и, в общем­то, не проявляли интереса к перестройке поли­
тической сферы. Напротив, в условиях незаконченной рационально­бюрократи­
ческой трансформации и неполного разделения политики и экономики наибо­
лее выгодной и «дешевой» стратегией рентоориентированных групп стало вхо­
ждение в клиентелистские цепочки обмена ресурсов и капитала.
Перенесенные на постсоветскую почву основные элементы современной
демократической системы (политические партии, выборы, парламент) в неопа­
тримониальном обществе подвергаются существенной трансформации, стано­
вясь оболочкой, прикрывающей патримониальные и полупатримониальные об­
щественные связи. Скрепленные между собой в значительной мере не совре­
менными, легально­рациональными связями гражданского типа, а отношениям­
и патронажа и клиентелы, современные политические институты становятся
удобным каркасом, в рамках и под ширмой которых происходит процесс вос­
производства традиционных форм патримониального господства.
Поэтому, в отличие от моделей демократизации в Латинской Америке,
33
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М. Аспект–
пресс, 1999. С. 329­331.
34
Там же. С. 343.172 Фисун А.А.
Южной и Центрально­Восточной Европе, неопатримониальные элиты в быв­
ших постсоветских государствах разделены и конкурируют между собой, преж­
де всего за доступ к клиентарно­патронажной сети, в центре которой находится
лидер государства. Постсоветские элитно­партийные кливажи могут быть опре­
делены именно через позиционирование внутри или вне системы «раздела госу­
дарства». Вместо классического разделения между умеренными и радикалами,
либералами и консерваторами, левыми и правыми, постсоветские неопатримо­
ниальные режимы могут быть охарактеризованы субэлитным расколом, вырас­
тающим из конкуренции за лучшую позицию в иерархическом клиентарном
распределении «благ и привилегий». В этом смысле, сущность политической
борьбы в неопатримониальной системе состоит в борьбе за расположение и по­
кровительство со стороны главы государства, но отнюдь не в борьбе за голоса
потенциальных избирателей.
Все члены и отряды постсоветской элиты в той или иной степени вовлече­
ны в соревнование и борьбу за большую долю «общественного пирога», кото­
рая регулируется верховным лидером государства, выступающим в роли над­
партийного (надфракционного) арбитра. И если ключом к стабильности совре­
менных демократических государств является способность правителей поддер­
живать эффективные связи и быстро реагировать на запросы различных соци­
альных слоев, то в неопатримониальных режимах таким ключом является
способность различных элит проникать и поддерживать клиентарно­патронаж­
ные связи с различными сегментами общества, а также сохранять низкий уро­
вень конфликтности в соперничестве между собой за лучшую позицию в КПС.
Вариации различных способов неопатримониального сочленения полити­
ки, экономики и бюрократии определяет многообразие и конкретные разновид­
ности постсоветских политических режимов:
1) Бюрократический неопатримониализм: контроль бизнеса и политики
государственной бюрократией, государственно­бюрократическая монополиза­
ция и полупринудительная централизация неопатримониального господства,
значительная роль милитарных структур и спецслужб, популистская и патрио­
тическая мобилизация и плебисциты.
2) Олигархический неопатримониализм: «захват и раздел государства» эко­
номическими/региональными баронами, формирование широкого слоя олигар­
хических и региональных рентоориентированных игроков, действующих рядом
или вместо государственных институтов через клиентарно­патронажные сети.
3) Султанистский неопатримониализм: персоналистский контроль поли­
тики и бизнеса через как полутрадиционные, так и современные стимулы и воз­
награждения; крайняя степень концентрации личной власти (часто наследствен­
ной или пожизненной), фасадный характер выборов, клановые модели голосов­
ания.
Для понимания траекторий развития постсоветских режимов мы будем ис­
пользовать две переменные. Первой является способ консолидации политиче­К переосмыслению постсоветской политики... 173
ского режима: султанистский, олигархический, бюрократический, демократиче­
ский (относительная независимость политики, бизнеса и государственной бю­
рократии). Второй переменной является степень конкурентности политическо­
го режима, выражающая степень политического плюрализма и соревнователь­
ности (минимальная, средняя, высокая). Соединение этих двух переменных
позволяет нам построить комплексную типологию постсоветских политических
режимов (см. табл. 1).
Таблица 1
Сравнительная типология постсоветских политических режимов
Уровень
конкурентнос-
ти/Способ кон-
солидации
Султанист-
ский неопа-
тримо-
ниализм
Олигархичес-
кий неопатри-
мониализм
Бюрократи-
ческий неопатри-
мониализм
Демократи-
ческая консо-
лидация
высокий Россия (при
Ельцине)
Украина (после
2004),
Грузия (при
Шеварднадзе),
Молдова
Грузия
(при Саакашвили?)
Эстония,
Латвия,
Литва
средний Казахстан
Азербайджан
Таджикистан
Армения
Украина (до
2004)
Киргизия (при
Акаеве)
Россия
(при Путине/Мед­
ведеве)
Украина, Бела­
русь, Грузия,
Молдова (все в
первой пол.
1990­ых гг.)
низкий или от-
сутствующий
Туркменистан Беларусь (при Лу­
кашенко)
3. Цветные революции и пределы неопатримониальной консолидации
Волна «цветных революций» на постсоветском пространстве в 2004/ 2005
гг. подвела определенную черту под целым периодом политико­режимного раз­
вития постсоветских государств, связанного с формированием и подъемом раз­
личного рода неопатримониальных политических режимов. Революционный
протест масс против правительственного произвола, непотизма и коррупции
привел к падению наиболее хрупких форм конкурентного неопатримониализма
(Украина, Грузия, Киргизия), однако, в то же время, вызвал энергичные попыт­
ки перестройки и реформирования сверху (назовем это «контрреволюционной
стабилизацией») менее конкурентных неопатримониальных систем (Россия, Бе­
ларусь, Казахстан, Азербайджан).
С самого начала «цветные революции» оказались в центре ожесточенных
теоретических дебатов, начиная с вопроса о том, могут ли считаться данные со­174 Фисун А.А.
бытия действительно революциями, и заканчивая конспирологическим обсу­
ждением роли внешних сил в организации и манипулировании данными собы­
тиями. Центральным, однако, оказался вопрос о том, означают ли цветные ре­
волюции «выход из посткоммунизма»35
или нет, разрывают ли они с постсовет­
ским развитием или являются его дальнейшим логическим продолжением?
Можно выделить несколько вариантов ответа на эти вопросы:
(1) представители транзитологического мэйнстрима, рассматривают «цвет­
ные революции» в качестве своеобразных «демократических прорывов» («хо­
рошие парни побеждают плохих парней»), как завершение процесса демократи­
зации, начавшегося в конце восьмидесятых; в этом смысле они являются пост­
советским вариантом центральноевропейских «бархатных революций» 1989 г.;
(2) другие рассматривают их в качестве завершающего момента нацио­
нальных революций, которые приводят к рождению современных суверенных
гражданских наций на окраинах или на обломках бывших империй (прототи­
пом выступает «весна народов» бурного 1848 г.); важное значение придается
процессам национальной мобилизации и идеям достижения подлинной незави­
симости от бывшего имперского центра;
(3) третьи говорят о буржуазно­демократических революциях, двигателем
которых является европеизированный «средний класс», требующий последова­
тельной модернизации общества и протестующий против олигархической эко­
номики и политического капитализма (что отсылает нас уже к событиям скорее
1789 г., а именно, к роли и требованиям «третьего сословия» к королевской
администрации перед штурмом Бастилии).
Все три подхода объединяет явный или неявный нормативизм, т.е. опреде­
ленное телеологическое представление о том, какое общество появляется или
должно появиться в результате революционных изменений. В противовес нор­
мативному подходу, который акцентирует именно кардинальное изменение об­
щественного строя (или типа) системы в ходе революционных преобразований,
гораздо более плодотворной мне видится другая, более узкая трактовка «цвет­
ных революций» как одной из возможных форм смены политического режима,
наряду с другими возможными формами.
Гораздо более перспективным выглядит, например, подход Г. Хейла, кото­
рый рассматривает произошедшие (и не произошедшие) постсоветские «цвет­
ные революции» в рамках циклической модели патронажного президентства: в
период выборов из­за возросшей степени неопределенности для всех участни­
ков игры происходит усиление межэлитной конкуренции (т.е. либерализация
системы), которая может закончиться «цветной революцией» (т.е. крахом опе­
рации планового наследования трона и «прорывом» альтернативных элит), по­
сле того как преемник установлен, начинается новый цикл авторитаризации ре­
жима (т.е. стабилизации и консолидации новой элитной конфигурации). Как от­
мечает Г. Хейл, «цветные революции как внешне, так и внутренне, могут быть
35
McFaul M. “Transitions from Postcommunism,” Journal of Democracy, Vol. 16, No. 3 (2005): 5­19.К переосмыслению постсоветской политики... 175
лучше поняты не в качестве „демократических прорывов“, а именно как фазы
открытого конкурентного противостояния в рамках более широкого режимного
цикла, результатом которых является приход к власти оппозиционных сил»36
.
В этом контексте мне кажется уместным обратиться к теоретическим вы­
водам современных концепций революции и теорий политико­режимных изме­
нений, которые могут быть весьма полезными и для понимания причин, дина­
мики и результатов постсоветских «цветных революций». Более того, фактиче­
ское игнорирование весьма существенных наработок, достигнутых работой
нескольких поколений исследователей, по нашему мнению, весьма существен­
но сужает и даже блокирует адекватную интерпретацию этих событий, остав­
ляя поле для различных мифологических спекуляций, пристрастной идеологи­
ческой апологетики или наивной критики.
В начале 1980­ых годов Дж. Голдстоун в своем анализе различных теорий
объяснения революционных изменений выделил три поколения теорий револю­
ции, которые вскоре стали каноническими рамками любого серьезного анализа
данного феномена37
. Данные три поколения можно представить следующим об­
разом: историко­философская феноменология революций как «великих
нарративов», модернизационные теории 1950­60­ых гг., возникшие в рамках
бихевиористской революции, структурно­функционального анализа и девелоп­
ментализма; государство­центричные модели второй половины 1970­1980­ых
годов.
Третье поколение теорий революций выступило с позиций неовебери­
анства и выдвинуло лозунг Bringing the State Back in, т.е. потребовало возвра­
тить государство в центр теоретического анализа революций, ибо именно его
тип, структура и вид в значительной степени решает как загадку возникновения
революций, так и объясняет ее совершенно противоположные итоги. В преды­
дущих теориях революции, государство выступало или в качестве надстройки,
или было просто ареной протекания и разрешения конфликтов, вызываемых бо­
лее фундаментальной группой причин. Однако представители третьего поколе­
ния выдвинули чрезвычайно важную идею того, что государство есть не просто
арена конфликта, а – самостоятельный автономный элемент, со своими целями,
задачами и институциональной структурой, и что государство в определенных
ситуациях может действовать вопреки или даже против интересов влиятельных
господствующих классов. Например, такой конфликт может произойти вокруг
той или иной аккумуляции ресурсов со стороны государства в ответ на воен­
ную угрозу извне: как правило, на эти ресурсы претендуют (или уже ими обла­
дают) те или иные элиты, и такая аккумуляция может произойти лишь за их
счет.
36
Hale H. “Regime Cycles: Democracy, Autocracy, and Revolution in Post­Soviet Eurasia,” World Politics, Vol.
58, No.1 (2005). P. 161.
37
Goldstone J. “Theories of Revolution: The Third Generation,” World Politics, Vol. 32, No. 3 (1980): 425–453;
Goldstone J. “The Comparative and Historical Study of Revolutions,” Annual Review of Sociology, Vol. 8 (1982): 187–
207.176 Фисун А.А.
Таким образом, исследователи, работающие в рамках третьего поколения
теорий революции, выдвинули на первый план в объяснении революционных
потрясений структуру противостояний внутри традиционных элит, вариации их
контроля над государственной политикой, а также конфликт государственной
бюрократии с автономными элитами, разворачивающийся на фоне обостряю­
щейся межгосударственной военной и экономической конкуренции в рамках
капиталистической мир­системы.
В своей классической работе «Государства и социальные революции» Т.
Скочпол достаточно убедительно демонстрирует, что политика централизации
и мобилизации ресурсов со стороны абсолютистского государства неизбежно
тем или иным образом вступает в противоречие с интересами традиционных
элит, ибо угрожает их политическим привилегиям и подрывает их ресурсную
базу38
. В этом случае возможность революционного ответа на пресс государства
в значительной степени зависит от возможностей данных элит сопротивляться
росту требований государства и их способности создать себе независимую ре­
сурсную базу для такого сопротивления. Скочпол представляет блестящий ана­
лиз того, почему, например, во Франции и Англии возникают различные типы
абсолютизма, и Фронда во Франции была подавлена, а мятеж Кромвеля в Ан­
глии нет, или в силу каких причин революции произошли во Франции, России
и Китае, и не произошли в Пруссии или Японии? Ключевым в эскалации кон­
фликта между бюрократическим государством и традиционными элитами, по
мнению Скочпол, является социальное строение аграрной сферы и модель взаи­
модействия различных типов элит с государством. Там где государство в своем
функционировании зависело от кооптации или вето влиятельных аграрных
элит, последние могли парализовать государство и открыть путь для крестьян­
ских восстаний (Франция в ХVШ, Китай в ХIХ ст.), в отличие от Пруссии и
Японии, где правительство было в целом независимо от земельных
собственников. Достаточно влиятельные в своих собственных владениях, зе­
мельные собственники в Пруссии и Японии не имели общенациональной ре­
сурсной базы, как и не имели институциональных форм для выражения своих
требований и оспаривания решений монархического центра и его представи­
телей на местах.
В 1990­е годы Дж. Голдстоун и некоторые другие исследователи отметили
возникновение уже следующего, четвертого поколения теорий революции, ко­
торое в значительной степени уточнило и обогатило исходную модель револю­
ционного конфликта, выдвинутую Т. Скочпол и Ч. Тилли. Анализ исламской
революции в Иране, «бархатных революций» в Центральной и Восточной Евро­
пе, государственного коллапса в Африке, городской и сельской вооруженной
герильи в Латинской Америке, революций и восстаний раннего Нового време­
ни, неопатримониальных революций в странах Третьего мира продемонстриро­
38
Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia, and China. Cambridge:
Cambridge University Press, 1979.К переосмыслению постсоветской политики... 177
вал многомерность межэлитного конфликта, его сложную коалиционную
структуру, а также вариацию способов мобилизации масс. Как пишет Дж.
Голдстоун, «в этой (новой) теории, революции наиболее вероятны только тогда,
когда в обществе одновременно присутствует несколько условий: (1) фискаль­
ный кризис государства, как разрыв между общими доходами государства, и
теми целями и задачами, которые возникают перед ним; (2) резкое разделение
элит, которое включает как противостояние с государственным аппаратом, так
и внутриэлитный конфликт, вызываемый возросшей неустойчивостью их элит­
ных позиций и ростом конкуренции за их достижение; (3) высокий потенциал
массовой мобилизации различных групп населения, который питается распро­
странением как общего недовольства (в частности, ростом цен и низкими зар­
платами), так и социальной конфигурацией, способствующей подъему массо­
вых действий (например, наличием значительного числа молодого населения,
автономной структурой сельских поселений, концентрацией пролетариата в
стагнирующих городских центрах). Конъюнктурное соединение этих трех усло­
вий вызывает четвертую предпосылку: подъем различных форм культурной и
религиозной гетеродоксии, которая обеспечивает оппозиционные силы как ли­
дерством, так и готовыми организационными формами»39
.
Таким образом, контингентное соединение фискального кризиса, межэлит­
ных конфликтов, подъема народных выступлений и развитие критических
идеологий вызывает революционное падение существующего режима. Угроза
революции возникает тогда, делает вывод Дж. Голдстоун, когда развивается
фискальная слабость государства, а влиятельные элиты отказываются от под­
держки режима, или разделяются в вопросе о том, в какой степени и каким об­
разом ее осуществлять. «Такой отказ от поддержки может отражать финансово­
экономические трудности самих элит. Элиты, вовлеченные в борьбу за сохране­
ние своего богатства, или рассматривающие себя в качестве невинно обобран­
ных жертв, с готовностью отказываются от поддержки слабого и нуждающего­
ся в поддержке режима. Элиты могут перейти в противоположный лагерь также
в силу того, что они просто изгнаны из власти, или их привилегии и контроль
элитных позиций подвергаются нападкам и оспариванию»40
. Политический
кризис развивается, когда элиты оказываются не просто разделенными, но и по­
ляризованными, т.е. имеют соперничающие и взаимоисключающие видения ор­
ганизации социального порядка. Превращение политического кризиса в рево­
люцию происходит, когда возникает массовая мобилизация, которая может
быть 1) традиционной, 2) неформальной и 3) направляемой элитами. При этом
первый и второй тип мобилизации не всегда является сам по себе революцион­
ным, очень часто оба они ведут лишь к неудачным крестьянским восстаниям и
различным видам городского протеста (демонстрациям, забастовкам и т.д.). Как
39
Goldstone J. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley: University of California Press, 1991.
P. xxiii­xxiv
40
Goldstone J. “Towards a Fourth Generation of Revolutionary Theory,” Annual Review of Political Science, Vol. 4
(2001). P. 148.178 Фисун А.А.
отмечает Голдстоун, «они становятся эффективным орудием революционных
изменений лишь тогда, когда устанавливают связь с элитной оппозицией режи­
му». Успешными оказываются только те революции, которые «устанавливают
связь или формируют коалицию между народной протестной мобилизацией и
антирежимными элементами самой элиты»41
. Трансформация же широких со­
циальных движений в вооруженное восстание или революцию зависит от того,
как режим, элиты и массы реагируют на политический кризис.
Таким образом, мне кажется, что мы можем гораздо глубже понять фено­
мен «цветных революций», если поместим их в хорошо изученный сравнитель­
ной политологией и исторической социологией теоретический контекст изуче­
ния режимных коллапсов и режимных изменений неопатримониальных полити­
ческих систем42
. «Цветные революции» на постсоветском пространстве, с точки
зрения данной перспективы, есть, прежде всего, распад модели консолидации
неопатримониального режима на основе политико­экономической гегемонии
главы государства и выстраиваемой вокруг и под него клиентарно­патронаж­
ной сети эксплуатации публичных ресурсов.
Режимная консолидация (элиминирование внутриэлитных расколов) в рам­
ках модели гегемонии осуществляется главой государства, который (1) контро­
лирует наиболее важные ресурсные позиции на политическим поле и устанав­
ливает на нем собственные (формальные и неформальные) правила игры, (2)
опирается не столько на публично­политические, сколько на государственно­
административные каналы и способы воздействия клиентарного типа – напри­
мер, через назначение и смену региональных нотаблей, контроль ключевых по­
зиций в государственном аппарате, силовых министерствах и основных отрас­
лях экономики, (3) через патронажные сети обеспечивает себе поддержку
большинства в большинстве социальных и экономических групп, а не влияние
среди какой­то одной, численно наибольшей группы.
В качестве главного патрона президент выступает верховным арбитром во
внутриэлитных столкновениях и, на основе принципа личной лояльности, регу­
лирует вхождение/исключение из КПС (а значит, и до ступ/не доступ к соответ­
ствующим экономическим ресурсам). Формулу консолидации элит через геге­
монию можно выразить так – «(политическая) лояльность в обмен на (экономи­
ческую) свободу». Существующие внутри КПС противоречия региональных
групп и несовпадение специфических бизнес­интересов преодолеваются вы­
игрышем от монопольного раздела государственно­административной ренты.
41
Ibid. P. 151­152.
42
Snyder R. “Explaining Transitions from Neopatrimonial Dictatorships,” Comparative Politics, Vol. 24, No. 4
(1992): 379–399; Bratton M. and N. van de Walle. “Neopatrimonial Regimes and Political Transitions in Africa,”
World Politics, Vol. 46, No. 4 (1994): 453­489; Bratton M., and N. van de Walle. Democratic Experiments in Africa:
Regime Transitions in a Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1997; Derluguian G. Bour­
dieu's Secret Admirer in the Caucasus: A World­System Biography. Chicago: University of Chicago Press, 2005; Hale
H. “Regime Cycles: Democracy, Autocracy, and Revolution in Post­Soviet Eurasia,” World Politics, Vol. 58, No.1
(2005): 133­65; Hale H. “Democracy or Autocracy on the March? The Colored Revolutions as Normal Dynamics of
Patronal Presidentialism,” Communist & Post­Communist Studies, Vol. 39, No. 3 (2006): 305­329.К переосмыслению постсоветской политики... 179
При этом все другие игроки (не вошедшие через клиентарные отношения в
КПС) de facto делегитимизируются и выносятся на периферию политического
поля – это левые и правые «идеологические» партии, парламентские формы
представительства, негосударственные общественные организации и т.д.
Отметим, что гегемонию следует отличать от доминирования, когда та или
иная сила устанавливает полный монопольный контроль над политическим по­
лем. Консолидация режима через доминирование произошла, например, в неко­
торых постсоветских республиках Средней Азии, где вместо раскола нацио­
нальных компартий произошло их простое переименование, а национально­де­
мократические контрэлиты загнаны на периферию политического поля (т.е.,
там была сохранена клиентарно­патронажная сеть советской эпохи, а кооптиро­
вание в ее состав новых элит было сведено к минимуму). Там же, где произо­
шел существенный раскол правящих национальных компартий на победивших
(коммунистических) реформаторов­демократов и проигравших коммунистов­
ортодоксов (как, например, в Украине), консолидация режима осуществлялась
на основе модели контркоммунистической гегемонии, смысл которой состоял в
«разделе государства» союзом реформаторов­коммунистов и умеренных контр­
коммунистических контрэлит. «Разрыв с СССР и коммунистическим
прошлым» как легитимизирующая идея позволил элиминировать расколы и
объединить посткоммунистических реформаторов, хозяйственную, региональ­
ную и культурную рентоориентированную элиту «советского типа» с разнооб­
разными национально­демократическими контрэлитами, «закрыв» одновремен­
но путь к власти для радикальных элементов и с той, и с другой стороны. В от­
личие от «среднеазиатской» модели полного доминирования, возможности ге­
гемонии более ограничены и не позволяют, например, ликвидировать оппози­
цию (формируется специфический постсоветский бипартизм: неопатримониа­
льная «партия власти» vs. «идеологических» партийных проектов, выдомых оп­
позиционными элитами) или установить полный контроль над парламентом,
превратив его в регистрационно­совещательную палату декоративного типа.
Таким образом, хотя наличие существенного элитного оппозиционного сегмен­
та предотвратило возможности консолидации украинского политического ре­
жима по «среднеазиатской» модели доминирования, гегемонная модель консо­
лидации все равно позволила достаточно эффективно контролировать события
на политическом поле, стабилизировать социальные издержки реформ, предот­
вращать интерэлитные конфликты и сползание к неуправляемой «войне всех
против всех».
Постсоветский формат украинского политико­режимного взаимодействия
через гегемонную консолидацию элит был существенно подорван в ходе «кас­
сетного скандала» и парламентских выборов 2001/2002 гг., продемонстрировав­
ших возникновение новых линий внутриэлитных расколов и размежеваний, ко­
торые уже не могли преодолеваться прежним административным или клиентар­
ным способом. Фактически, в течение 2001/2002 гг. от «партии власти» отколо­180 Фисун А.А.
лась достаточно значительная часть влиятельных экономических групп интере­
сов и большинство национально­демократических субэлит, которые вышли из
клиентарно­патронажной сети президента Кучмы и стали ядром альтернатив­
ной «оранжевой коалиции» вокруг В.Ющенко на президентских выборах 2004
года. Соответственно, социетальные границы «оранжевой коалиции» совпали с
границами тех мощных групп интересов, которые, в силу тех или иных причин,
или оказались выдавленными из системы президентского патронажа, или пере­
стали видеть смысл участия в нем (потенциальные выгоды не смогли переве­
сить все более нараставшие риски и опасности).
Таким образом, ключевой предпосылкой «цветных революций» явилась
неспособность интегрировать в КПС значительные сегменты экономических,
политических и региональных элит, и, в конечном итоге, постепенная утрата
поддержки большинства в большинстве социальных групп, открывающая доро­
гу классической партийной политике, базирующейся не на патронаже, а на
представлении интересов основных социетальных групп. Иными словами, это
говорит о том, что «цветные революции» происходят там, где неопатримони­
альный государственно­административный комплекс (центр системы, по тер­
минологии Ш. Эйзенштадта) не способен подчинить себе большинство наибо­
лее мощных групп экономических интересов и создать устойчивую коалицию
элит в рамках формальной или неформальной партии власти.
Здесь мы подошли к очень важному пункту, который позволяет выдвинуть
альтернативное объяснение феномена «цветных революций», поместить их в
контекст уже существующих объяснений революционных изменений, и предло­
жить несколько иную оптику их анализа. Выскажем в этой связи гипотезу, ко­
торая практически не присутствует в современном анализе «цветных револю­
ций»: совершенно аналогично европейским революционным вихрям Нового
времени, не были ли они такой же ответной реакцией определенных групп эко­
номических интересов на возросшее силовое и фискальное давление неопатри­
мониального государства? Эскалация абсолютного и относительного объемов
«отката» (т.е. перераспределения ренты к центру КПС), как и попытка его бю­
рократического упорядочивания и/или регламентации установленных привиле­
гий, становятся сигналом для бегства менее привилегированных рентоориенти­
рованных групп из КПС президента. Выскажем предположение, что бюрокра­
тическая регламентация и упорядочивание неопатримониальных обменов («на­
ведение порядка в экономике») не снижает, а наоборот, повышает стоимость
пребывания (т.е. трансакционные издержки) в КПС для большинства ее участ­
ников (за исключением лишь самых приближенных лиц из центра сети), что и
формирует потенциальный резервуар поддержки оппозиции, а также создает
для нее ресурсную базу.
Таким образом, мы предполагаем, что ключевым конфликтом «цветных
революций» является конфликт неопатримониальной бюрократии и рентоори­
ентированных политических предпринимателей. Можно в самом общем виде К переосмыслению постсоветской политики... 181
предположить, что при росте трансакционных издержек более подвижными и
склонными к выдвижению требований изменения правил игры оказываются те
виды бизнеса, у которых оказывается наименьший «запас прочности» к росту
требований неопатримониального государственно­административного
комплекса. Хотя в каждом отдельном случае «цветные революции» поддержали
самые разные виды бизнеса, ключевым, очевидно, является вопрос о том, воз­
можно ли его эффективное функционирование вне теневых схем раздела при­
были с высшими звеньями КПС и насколько он зависит от предоставленных
привилегий, экспортных лицензий и иммунитета от закона. Возможно, предста­
вители «сырьевого» сектора (включая металлургию и химию), при прочих рав­
ных условиях, в структуре своих производственных издержек всегда более
устойчивы к возрастанию фискальных требований неопатримониальной бюро­
кратии, чем реальный рыночный сектор экономики и, при прочих равных усло­
виях, не заинтересованы в отказе от неопатримониальных схем и выходе из
КПС главы государства. Опять­таки, для нас сейчас не важно, объясняется ли
их повышенная прибыльность тем, что эти секторы находятся в центре КПС
(контролируются ближайшим кругом и родственниками главы государства),
или они потому и контролируются президентом, потому что являются источни­
ком сверхприбыльной ренты!
Бюрократическое упорядочивание и усиление фискальных функций госу­
дарства мгновенно приводит постсоветскую неопатримониальную бюрократию
к конфликту с большей частью бизнес­элит, которая не входит в круг бли­
жайшего окружения главы государства, а потому наиболее страдает от сужения
своих экономических возможностей (а иногда и прямо терпит фиаско в ре­
зультате «наезда» силовых структур государства). В результате, почти по Скоч­
пол и Голдстоуну, возникает революционная ситуация и отвергнутые элиты на­
чинают инвестировать ресурсы в альтернативные политические проекты, т.е.
начинают политическую мобилизацию аутсайдеров на борьбу с режимом.
Если полемически заострить вышеизложенную гипотезу, то разгадка
«цветных революций», состоит в том, что ее ближайшим историческим анало­
гом будут не «бархатные революции» Центральной и Восточной Европы, а
«неопатримониальные революции» в странах Третьего мира (по Ш. Эйзенштад­
ту), которые происходят на почве столкновения по поводу принципов спра­
ведливости и вытекающих из них способов распределения благ, но не ведут к
глубоким изменениям в доступе основных групп к позициям контроля в глав­
ных институциональных сферах или же в автономном политическом самовыра­
жении этих групп43
. Возможность неопатримониальной революции возникает
тогда, когда резко сужается база неопатримониального центра, и он утрачивает
поддержку значительной части социальных слоев и элитных групп. Очень ча­
сто это происходит тогда, когда изменение международной обстановки ограни­
43
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М. Аспект–
пресс, 1999. С. 336.182 Фисун А.А.
чивает возможности неопатримониального лидера контролировать элиты, и они
перестают полностью зависеть от его расположения, а также предоставляемых
постов и благ. «Этот тип революции, – отмечает Дж. Голдстоун, – отличается
от великих революций тем, что ее лидеры прежде всего желают ниспровергнуть
не систему правления, но персональную власть дискредитированного главы го­
сударства. Однако когда правительство завязано только лишь на главу государ­
ства, выпадение любого сегмента патронажной сети, соединенное даже с не­
большим народным выступлением может вызвать коллапс всего режима. Пере­
стройка государства может привести к далеко идущим изменениям в структуре
правления и социальной организации. Таким революциям прежде всего не хва­
тает сильной идеологии, и может пройти много времени, прежде чем она воз­
никнет на основе той формы власти, которая заменит старую персонализиро­
ванную систему»44
. Классическими примерами революционного коллапса па­
тримониальных и неопатримониальных режимов являются Мексика (1910), Бо­
ливия (1952), Куба (1959), Эфиопия (1974), Никарагуа (1979), Иран (1979), Фи­
липпины (1986), Индонезия (1998), Заир (1998). В целом неопатримониальные
революции не меняют базовую модель отношений между центром и перифери­
ей, основанную на ограничении доступа к центру и позициям контроля за ним,
скорее они изменяют политику распределения ресурсов, а также принципы
справедливости, которые обосновывают эту политику.
Таким образом, существенный недостаток существующих теорий «цвет­
ных революций» состоит в том, что они предлагают достаточно ограниченную
интерпретацию (это касается всех трех указанных в самом начале концепций), в
которой остается как бы за кадром основная причина революции: конфликт
неопатримониальной бюрократии и экономических элит. Ни одна из предло­
женных до сих пор концепций «цветных революций» не рассматривает решаю­
щий фактор революционного успеха – мотивов и позиции крупных рентоориен­
тированных политических предпринимателей, чья поддержка аутсайдеров
неопатримониальной системы (соответственно, либералов, национальных демо­
кратов, среднего класса в указанных выше трактовках) явилась, по нашему мне­
нию, переломным моментом и ключевым элементом позитивного исхода всех
постсоветских «цветных революций». В общем­то, каждая из этих групп была
«лузером» в неопатримониальной системе, и, если и попадала в систему патро­
нажа, то в качестве самого дальнего и «угнетенного» элемента клиентарно­па­
тронажной сети. Укажем также, что достаточно популярная версия «цветных
революций» как «движений среднего класса за демократию» не учитывает того
фактора, что в процессе модернизации средний класс очень часто выступает
как раз противником демократизации и становится социальной базой автори­
тарных политических режимов. Исследования, например, латиноамериканистов
показали, что в основе специфической системы бюрократического авторитариз­
44
Goldstone J. “The Comparative and Historical Study of Revolutions,” Annual Review of Sociology, Vol. 8 (1982).
P. 197.К переосмыслению постсоветской политики... 183
ма 1970­ых годов (Бразилия, Аргентина, Чили) находится поддержка как раз
средних социальных слоев (мелкого и среднего бизнеса, интеллигенции и т.д.),
выступающих в первую очередь за «порядок и экономическое развитие», и
лишь в последнюю очередь нуждающихся в демократии. В контексте нашего
анализа, лишь в Беларуси определенные сегменты среднего класса могут дей­
ствительно рассматриваться в качестве оппозиции режиму Лукашенко. Напро­
тив, по­видимому, именно вестернизированный средний класс является основ­
ной социальной базой не только режима Путина/Медведева в России, но и Иль­
хама Алиева в Азербайджане и Назарбаева в Казахстане. Контрежимная моби­
лизация масс оппозиционными элитами там будет осуществляться не среди
средних слоев – основных бенефициаров девелопменталистской политики их
лидеров, а скорее среди обездоленных городских и сельских масс в регионах
происхождения оппозиционных лидеров. Это очень хорошо видно по киргиз­
ской «цветной революции», где средний класс скорее был заинтересован в про­
свещенном мягком султанизме Акаева, чем был готов оказаться в пучине рас­
прей региональных кланов.
«Цветные революции» в значительной степени стали следствием усиления
силовых и принудительных функций неопатримониального государства, что
явилось причиной изменения стратегий действий политических предпринима­
телей, которые стали инвестировать средства, условно говоря, не в главу госу­
дарства, а в аутсайдеров системы, т.е. перешли от поддержки неопатримониаль­
ного центра к конфликту с ним и мобилизации масс на борьбу с ним. Успех ре­
волюций объясняется, как известно, не только натиском оппозиции, но и,
решающим образом, параличом государственной машины, не способной при­
нять адекватные в данной ситуации меры по установлению управляемости и
порядка. Скорее всего, решающей причиной ступора силовой машинерии
неопатримониального государства является как раз изменение намерений
большинства рентоориентированных игроков в центре системы.
4. Динамика постсоветских политических режимов
Общую реконструкцию траекторий развития постсоветских неопатримони­
альных политических режимов в самом общем виде можно изобразить следую­
щим образом.
К середине 1990­ых годов в большинстве постсоветских государств в ре­
зультате политических и экономических реформ происходит консолидация си­
стемы неопатримониального правления на основе того или иного варианта со­
стыковки интересов неопатримониальной бюрократии, политических рентоори­
ентированных предпринимателей и главы государства, контролирующего ис­
пользование силовых ресурсов государства. Расширение позиций рентоориен­
тированных акторов (что наиболее ярко проявилось в их роли на президентских
выборах в России и Украине во второй половине 1990­ых, или в силовых захва­184 Фисун А.А.
тах власти в закавказских республиках) приводит к усилению конкуренции раз­
личных фракций неопатримониальной бюрократии и плюрализации экономиче­
ского и политического поля этих государств, которое затронуло и ряд просве­
щенных султанистских режимов Центральной Азии и Закавказья (Казахстан,
Киргизию и Азербайджан). В большинстве олигархическо­патримониальных
режимов наиболее влиятельные экономические игроки ставят вопрос о частич­
ном изменении правил игры и снижении роли главы государства как основного
вето­игрока и доминантного элемента неопатримониальной вертикали. Можно
сказать, что возникла потребность не в иерархической, а скорее в горизонталь­
ной самоорганизации экономических игроков без единого монопольного цен­
тра, что получило свое политическое выражение в проектах парламентаризации
политической системы и сформулировало запрос на «слабого президента». Так
возникла первая стратегия трансформации постсоветского неопатримониализ­
ма, которую можно назвать «политической рационализацией»: политическая
система должна быть преобразована так, чтобы быстро и эффективно откли­
каться на запросы различных групп экономических интересов, она должна быть
прозрачной и нейтральной.
В ответ на это, неопатримониальная бюрократия, опираясь на контроль си­
ловых ресурсов со стороны главы государства, попробовала поставить под свой
контроль или прямо ликвидировать все усилившиеся независимые центры силы
(олигархические бизнес­интересы, политические партии, СМИ, парламент, не­
государственные организации гражданского общества, культурные и регио­
нальные элиты и т.д.). «Олигархический поворот» 1993/94­1999/2000 гг. сменя­
ется новым ключевым трендом 2000/01­2004/06 гг., который состоит, с одной
стороны, в формальной рационализации/бюрократизации политико­экономиче­
ских центров власти и восстановлении позиций государства в экономической
сфере, а, с другой, в попытках ограничения и контроля политической конкурен­
ции, что вызывает развитие авторитарных тенденций и постепенное «закрытие»
политической сферы45
. Данную стратегию можно назвать путем «силовой
рационализации», в определенном смысле этот путь аналогичен развитию абсо­
лютизма в Западной Европе (формированию Polizeystaat) и его борьбе с други­
ми конкурирующими центрами власти. «Силовая рационализация», проходя­
щая под лозунгами «наведения порядка в экономике», фактически приводит к
«контрреволюционной стабилизации»: экспроприации ресурсной базы незави­
симых экономических игроков, устранению их значимого политического влия­
ния, и, в конечном итоге, упадку роли парламента и политических партий.
Можно сказать, что успешная «силовая рационализация» является формой «бю­
рократической революции» сверху, которая приводит также к существенной
трансформации режима в некую разновидность бюрократического неопатри­
45
Carothers T. “The End of the Transition Paradigm,” Journal of Democracy, Vol. 13, No. 1 (2002): 5–21; Levitsky
S. “The Rise of Competitive Authoritarianism,” Journal of Democracy, Vol. 13, No. 2 (2002): 51–65; Way L. “Author­
itarian State Building and the Sources of Regime Competitiveness in the Fourth Wave: The Cases of Belarus, Moldova,
and Ukraine,” World Politics, Vol. 57, No. 2 (2005): 231–251.К переосмыслению постсоветской политики... 185
мониализма (где доминирующим слоем становится силовая бюрократия), кото­
рый имеет своим прототипом «бюрократический авторитаризм» латиноамери­
канского или восточно­азиатского типа. Именно в этом направлении «бюрокра­
тической революции» сверху (и пока относительно успешной контрреволюци­
онной стабилизации) развивается Россия, Беларусь, Казахстан и Азербайджан.
В силу геополитических причин и слабости ресурсной базы
неопатримониализма, достаточно безболезненно парламентаризация режима
произошла в Молдове (как и ранее в прибалтийских государствах). В других
странах оппозиционные рентоориентированные политические предпринимате­
ли, опираясь на свои региональные и социальные базы поддержки, были выну­
ждены перейти к мобилизации масс снизу (Грузия, Украина и Киргизия), что
вызвало классическую неопатримониальную революцию, хорошо знакомую
специалистам по Третьему миру (ср. с падением режимов Маркоса, Сухарто и
Мобуту). В общем, можно сказать, что «цветные революции» произошли там,
где правящие элиты (1) поздно или недостаточно решительно перешли к осуще­
ствлению стратегии «силовой рационализации» и подавления независимых
конкурирующих центров силы, (2) не смогли добиться поддержки большинства
в большинстве социальных и региональных групп и интегрировать их в систе­
му неопатримониального перераспределения (см. табл. 2).
Таблица 2
Сценарии развития постсоветских неопатримониальных режимов
КОНСОЛИДАЦИЯ СТОЛКНОВЕНИЕ
РЕЖИМНАЯ
СТАБИЛЬНОСТЬ
Доминирование бюро­
кратии;
государство как глав­
ный агент изменений
Неопатримониальные пакты
об ограничении конкуренции:
Россия при Ельцине,
Украина при Кучме, Азербай­
джан при Г. Алиеве,
Туркменистан, Узбекистан, Та­
джикистан
Силовая рационализация
(в условиях управляемой
конкуренции)
Контрреволюционная ста­
билизация сверху:
Россия при Путине, Бела­
русь,
Азербайджан при И. Алиеве,
Казахстан, Армения
РЕЖИМНЫЕ
ИЗМЕНЕНИЯ
Доминирование рен­
тоориентированных
групп интересов,
общество как глав­
ный агент изменений
Институционализация
конкуренции:
Парламентаризация режима:
Прибалтика,
Молдова
Политическая
рационализация
(в условиях неуправляемой
конкуренции)
Цветные революции снизу:
Украина,
Грузия,
Киргизстан
«Политическая рационализация» снизу (через «цветные революции») и
«силовая рационализация» сверху (через «бюрократическую революцию») мо­
гут считаться различными вариантами осуществления процесса рационально­
бюрократической трансформации, которая в свое время привела к рождению
современных национальных государств. Демократия в том и другом случае мо­186 Фисун А.А.
жет быть, а может и не быть специфическим итогом этой трансформации, в
равной степени ее следствием может стать рождение неопатримониальных
«олигархических демократий» или авторитарных режимов, хорошо знакомых
специалистам по межвоенной Западной Европе или Латинской Америке.
В этом контексте, чем больше различия позиций и экономических интере­
сов демонстрирует постреволюционная коалиция победивших элит, чем больше
у нее несовпадения позиций и интересов, тем выше вероятность утверждения в
данной стране демократии. «Ирония» неопатримониальных революций состоит
в том, что они открывают реальную возможность возникновения демократии
как побочного продукта конфликта политических и экономических сил. Ключе­
вое значение с этой точки зрения имеет, например, раскол «оранжевой коали­
ции» в Украине осенью 2005 года, который сделал невозможным возврат к мо­
дели консолидации «оранжевой команды» на основе вхождения в неопатримо­
ниальную систему патронажа, интегратором которой был бы президент. Как
раз то, что из­за внутренних противоречий рентоориентированные политиче­
ские предприниматели из «оранжевого блока» не смогли создать широкую
«партию власти», является предпосылкой формирования в Украине плюрали­
стической политической системы, в которой ни одна из групп или сегментов
общества не будет обладать контрольным пакетом власти.
Цикл постреволюционных парламентских выборов 2006­2009 гг. и прези­
дентских выборов 2010 г. фактически закрепил многополюсную систему укра­
инской политики, в которой в режиме «динамического равновесия» действуют
несколько примерно равных общенациональных политических игроков. Хотя
сейчас сложившийся украинский режим можно охарактеризовать как неопа­
тримониальную демократию, в долгосрочной перспективе ситуация пата меж­
ду основными политическими игроками в условиях сохранения острой полити­
ческой конкуренции способствует закреплению демократических правил игры
и блокирует потенциальные попытки реализации политики «победитель полу­
чает все» со стороны любого участника. Изменение статус­кво после презид­
ентских выборов 2010 г. и формирование единой вертикали власти вокруг Яну­
ковича будет служить очень хорошим тестом предложенной модели.
Таким образом, эволюция постсоветских неопатримониальных режимов в
целом подтверждает закономерности, выявленные как в европейской истории
раннего Нового времени, так и в современной истории стран Азии, Африки и
Латинской Америки. Как известно, возникновение демократических полиархий
и упадок патримониальных практик на Западе в конце XIX – начале XX ст.
смогло произойти только после формальной бюрократической реорганизации
государства на основе формальных правил и рационально­легальных связей
гражданского типа. Но не только – в конечном итоге это был выбор бывших па­
тримониальных и рентоориентированных элит, для которых более выгодным, в
долгосрочной перспективе, оказалось принятие равных и прозрачных механиз­
мов открытой конкуренции на основе единых и общих для всех правил. К переосмыслению постсоветской политики... 187
Станут ли открытые механизмы конкурентной демократии следующим вы­
бором постсоветских неопатримониальных элит, или они вернутся к хорошо
знакомой практике монопольного контроля над политическим пространством и
его экономическими дивидендами? Договорятся ли они о переходе к открытой
конкуренции на основе общих правил игры (именно таков был путь возникно­
вения западных демократий) на основе равного раздела рисков, или они пред­
почтут и дальше играть в рулетку, где «победитель получает все»? Таковы
основные дилеммы нашего ближайшего будущего.





Идет обработка запроса ...
Загрузка начнется через
20 сек.
Скачать